Юрген Брендт, «Лики Японии»




Скачать 422,29 Kb.
НазваниеЮрген Брендт, «Лики Японии»
страница1/4
Дата публикации09.04.2013
Размер422,29 Kb.
ТипДокументы
www.pochit.ru > Астрономия > Документы
  1   2   3   4
Примечание. Юрген Брендт, «Лики Японии»: «…Однако Норинага Мотоори не ограничился «доказа­тельством» божественного происхождения императора, он пошел дальше. Исходя из того что родина богини солнца — Япония, он сделал вывод, что она стоит выше всех остальных стран планеты, ибо ни одна страна не может существовать без солнца. Самого Норинагу пре­взошел его ученик Ацутанэ Хирата (1776—1843), кото­рый весьма успешно распространял идеи «чистого син­то», придав им неприглядные шовинистические акценты. Японцы, говорил он, принципиально отличаются от на­родов Китая, Индии, России, Голландии, Сиама, Кам­боджи (Кампучии) и всех остальных народов, они их всех намного превосходят.

Согласно статье 3 конституции 1889 года, император считался «священным и неприкосновенным». Но после того как было пролито море крови, 1 января 1946 года император Хирохито объявил своему народу и всему миру: «Я не являюсь воплощением бога».

Чтобы понять Японию, необходимо проникнуться ее своеобразием, самобытностью, но и Япония должна по­нять Европу. Японцы часто упрекают европейцев в ин­дивидуализме и ставят при этом между ним и эгоизмом знак равенства. Эгоцентрическое мышление, утверждают они, в Японии отсутствует или выражено крайне сла­бо. Эта точка зрения коренится в разных направлениях общественного развития, в разных духовных традициях и исходя из этого может быть довольно просто истолко­вана. Но ведь из своего менее выраженного эгоизма японцы делают вывод о моральном превосходстве. В то же время, противореча самим себе, они жалуются на то, что из-за живучести феодальных пережитков в японском обществе, особенно ощутимых в семейных отношениях, их «я», индивидуальность, неповторимость личности не могли раскрыться по меньшей мере до конца войны.

А как ведет себя другая сторона? О какой безмерной заносчивости и потрясающем невежестве свидетельству­ет, например, бесцеремонное сообщение о Японии, опуб­ликованное 31 марта 1979 года в одной западногерман­ской газете со ссылкой на Европейское экономическое сообщество. «Это страна людей,— говорилось в статье,— одержимых работой, а жилища их, по западным пред­ставлениям, не что иное, как клетки для кроликов».

Недопустимо, чтобы одна сторона мерила другую сто­рону только своими мерками и возводила собственное мнение в принцип. Речь может идти только о понимании, а не о взаимных упреках и стремлении доказывать свое превосходство.

Если бросить взгляд на духовную историю Японии, станет очевидным, что в ней напрасно искать великие философские системы, которые, базируясь на познании законов природы, привели бы к основополагающим на­учным выводам о вселенной, к тому, «что сохраняет ее изнутри». Философские системы, опирающиеся на науч­но-критическое мышление, здесь так и не появились. Вместо этого можно обнаружить своего рода филосо­фию морали, носящую, как правило, прагматический характер. Однако даже она возникла не в Японии, а в Китае, а оттуда была заимствована, так же как и мно­гие другие духовные ценности, например буддизм, кото­рый в своей китаизированной форме проник в Японию главным образом через Корею, конфуцианство, пись­менность, искусство и многое другое.

Мир внешних явлений считался издавна чем-то абсо­лютным. В центре внимания находилась не некая абст­рактная идея, а то, что можно было воспринимать чув­ствами, и это нередко подмечалось и с удивительной точностью воспроизводилось в литературе или в других видах искусства весьма обстоятельно, часто, однако, предельно сжато и сдержанно, как, например, в рисун­ках тушью или в поэзии жанра хайку (хокку).

Не подлежит также сомнению, что в научном мыш­лении и его техническом претворении в жизнь Япония уже в конце XVI века добилась значительных успехов, что подтверждается документами. Но нельзя отрицать и то, что в период крупных общественных переворотов второй половины XVI века импульсами нередко служи­ли контакты с Европой, хотя предпосылки для Ренессан­са, нуждавшегося в «гигантах мысли» и порождавшего таковых, имелись в это время и в Японии. Возможно, «гиганты» не выдались чересчур крупными только потому, что в них не слишком нуждались.

Что было делать, если условия общественного бытия мешали человеку раскрыть свои творческие возможно­сти, если само общество ставило перед наукой и техни­кой весьма ограниченные задачи, если политическая си­стема в Японии ко времени, когда наука и техника в развитых странах Европы праздновали триумф за три­умфом, заботилась в первую очередь о сохранении ста­тус-кво, если эта политическая система рассматривала ученых как «членов преступного тайного общества», а международные связи за-за политики изоляционизма почти полностью были парализованы? Что же должно было случиться, чтобы эта система в конце концов рас­палась? А случилось следующее. Подплывшие к воро­там японской столицы в июле 1853 года военные суда чужой державы (имеется в виду американская эскадра под руководством адмирала Перри) не оставили ника­ких сомнений в том, что пушки на борту смогут загово­рить весьма понятным языком, если Япония откажется открыть свои порты для международного судоходства и закроет страну для свободной торговли. После чего эс­кадра удалилась, милостиво предоставив Эдо несколько месяцев на размышления.

Япония старательно училась, а заодно усиленно под­ражала, вызывая большое недовольство тех, кому под­ражала. Но другого выхода у нее не было: с середины прошлого столетия ей противостояли не особенно дру­жески настроенные индустриальные страны. Учитывая это, европеец не вправе осуждать японца и отрицать его способность к творчеству.

Япония и теперь учится у всего мира и многое про­должает копировать, но, разумеется, уже с разрешения. Японцы смотрят на это иначе, возможно, более прагма­тично, и потому достигают намеченной цели порой го­раздо быстрее, чем в других странах.

Все ценности, которые прививались японцам по мень­шей мере два поколения, обесценились разом в 1945 году, как не обесценивались за всю предшествующую историю Японии. Ничего не осталось от веры во всемогущество богов, которые будто бы всегда будут охра­нять Японию, как делали это в 1274 и 1281 годах, когда ниспослали па страну камикадзе — «божественный ве­тер», уничтоживший флот монголов, завоевавших Китай, продвинувшихся до границ Центральной Европы и ре­шивших покорить также и Японию. Ничего не осталось от веры, возродившейся к новой страшной жизни с по­явлением летчиков-камикадзе, которые бросались в сво­их самолетах на приближавшиеся к японским берегам американские морские соединения.

Необходимы были иные ценности и цели. ^ Одна из них выражалась словами «сэкай ити!» («стать первыми в мире», «стать номером первым»).
16 июля 1945 года в пустыне штата Нью-Мексико впервые было проведено испытание, то есть взорван ядерный заряд. К этому времени американский крейсер «Индианаполис» с «Л. Б.» («Литтл Бой») на борту (это уменьшительно-ласковое название звучит тем более ужасно, что оно присвоено атомной бомбе, предназначенной для сбрасывания на город) взял курс на остров Тиниан. В это же время президент Трумэн, сменивший в апреле 1945 года Рузвельта, находился на пути в Потс­дам. 22 июля он сообщил английскому премьер-минист­ру У. Черчиллю, что испытание атомной бомбы прошло успешно и что он уже 5 июля приказал сбросить бомбу на Японию. Из достоверных источников известно, что Черчилль был рад этому сообщению. Причину радости он объяснил в вышедшей в 1953 году книге «Триумф и трагедия». «Прежде всего,— писал он,— мы не нужда­лись больше в русских... Отныне не было необходимости просить их о помощи».

На Ялтинской конференции в феврале—марте 1945 года руководящие государственные деятели антигитле­ровской коалиции пришли к соглашению в том, что Со­ветский Союз вступит в войну с Японией спустя три ме­сяца после победы над нацистской Германией. Он от­кроет военные действия против сконцентрированной на северо-востоке Китая боеспособной Квантунской армии с целью заставить японский милитаризм как можно бы­стрее капитулировать.

Ни один историк в мире не смог бы доказать, что ле­том 1945 года существовала стратегическая необходи­мость в сбрасывании на Японию атомных бомб: хотя Япония еще полностью не была побеждена, было ясно, что войну она проиграла.

То, что происходит затем в Хиросиме, в последующие секунды, часы и дни, неподвластно человеческому вооб­ражению. Тогда говорили о свыше 200 тысячах погиб­ших. Сегодня после тщательных исследований стало из­вестно, что жертв было 350 тысяч. Непостижимая для человеческого разума цифра!

С тех пор минуло более четырех десятилетий. Однако бомба продолжает убивать людей физически и нравст­венно, хотя и не открыто, но так же беспощадно, как во время взрыва. Ежегодно в августе, когда отмечается День памяти жертв Хиросимы и Нагасаки, в небольших газетных сообщениях публикуется число умерших от лу­чевой болезни в течение прошедшего года. Чаще всего это трехзначные цифры. Тогда мы на мгновение осозна­ем, что Хиросима все еще не стала прошлым.

Нет, не подведена еще итоговая черта под страшным списком. И, как это ни ужасно, судьба многих остав­шихся в живых походит на судьбу отверженных или про­каженных. Кто согласится взять на работу человека, который в один «прекрасный» день станет жертвой смертельного заболевания? Кто согласится на брак свое­го сына или дочери, если будет хотя бы малейшая опас­ность, что в результате этого союза могут родиться де­ти-уроды?

По проведении многостороннего ме­дицинского обследования большой группы людей. Были получены данные приблизительно о 6 тысячах человек из Хиросимы и 2 тысячах из Нагасаки, находившихся в радиусе 2 тысяч метров от эпицентра взрыва атомных бомб. Допустим, с точки зрения науки трудно что-либо возразить против этого, но совершенный ранее преступ­ный эксперимент над почти полумиллионным населени­ем— свершившийся факт. Он был тщательно продуман американцами, однако это не снимает вины и с японско­го империализма и милитаризма.

Ни один народ в мире не реагирует сегодня на все, что связано с «атомом», так остро, как японцы, и ни один народ не имеет большего права желать, чтобы при­зыв Всемирного конгресса: «Никогда больше Хироси­мы! Никогда больше Нагасаки!» — был услышан на всем земном шаре, чем японский народ…
Во время поездки по Японии старался избегать «хотеру» в западном стиле, отдавая предпочтение «рёкан» — гостиницам в японском стиле, и не потому, что там удобнее или дешевле,— просто мне хотелось загля­нуть за кулисы японской действительности. И что меня поражало в этих «рёкан», так это неизменный вопрос: «Ах, вы приехали один?»,— который задавали преиму­щественно японки, как только я ставил свой чемодан в холле. В начале вопрос меня удивлял, а потом несколь­ко раздражал. Я даже заключил с самим собой пари: услышу или не услышу этот надоевший вопрос в очеред­ном «рёкан». За восемь недель я проиграл пари лишь один-единственный раз, да и то, когда меня принимал пожилой японец, а не дама.
Вулкан Фудзи правильным конусом одиноко взды­мается почти на 4 тысячи метров прямо из низины и меняет свой облик в зависимости от того, с какой сто­роны к нему приближаешься. Порой он предстает в женственно мягких, порой — в сильных, исполненных величия, суровых линиях. Его вершина чаще всего скры­та облаками. Наиболее красив вулкан в конце декабря, поэтому многие художники и фотографы предпочитают встречать Новый год поблизости от вулкана.
С середины шестидесятых годов нашего сто­летия Япония вышла на третье место (а по некоторым показателям и на первое) среди индустриальных стран мира. И вдруг — а может быть, не так уж вдруг?— она начинает вслух размышлять над самой собой и зани­маться поисками собственного самоосознания. С конца шестидесятых годов она, как зачарованная, взирает на самоё себя, впадая в своего рода самогипноз.

«Что представляют собой японцы?», «Что такое япон­ская культура?», «Откуда пришли японцы?», «Открытие заново японца», «Структура сознания японцев», «Харак­тер японца», «Душа японца» — таковы лишь некоторые, выхваченные наугад, названия книг. Они не только на­воднили рынок, но и находили и находят читателей. Иные из этих книг стали даже бестселлерами и достигли таких огромных тиражей, о которых авторы других ши­рот и не мечтают.

То, что в Японии поистине все по-иному, европеец или американец должен принять как должное. Поста­вить себя на место японца он все равно не сможет, так как слишком «дорай» (то есть «dry» — «сух», «бесчув­ствен»),— так считают японцы. Но ведь не все же жи­тели наших широт бесчувственны и сухи. Скорее мы склонны рассматривать проявление чувств как сугубо личное дело. Неконтролируемое разумом поведение з общественных местах у нас не поощряется. Японцы, на­против, не боятся показывать свои чувства, быстрее поддаются им, что часто воспринимается как сентимен­тальность.

Европейцу трудно по­нять нюансы, тонкие намеки, чего хотели бы японцы и без чего европейца они сочтут за «дорай». Кстати, ев­ропейцы и японцы толкуют «дорай» по-разному. Но ло­гичное объяснение этого термина европейцем ничего не дает, ибо в глазах японца он все равно останется «до­рай». Вот она — бессмыслица стереотипа!

Помню, я был очень голоден, однако, когда человек, которого я видел впервые в жизни, напрямик спросил меня об этом, я не мог заставить себя признаться, что действительно не прочь поесть, и ответил отрицательно. Но в душе я все же надеялся, что мой гостеприимный хозяин еще раз обратится ко мне с тем же вопросом и будет меня уговаривать, но, к моему большому разо­чарованию, он лишь сказал: „Ну ладно, не буду настаи­вать", и тем самым заставил меня сожалеть о том, что отказываясь от угощения, я не был откровенен. Тогда же я подумал, что японец наверняка не стал бы спра­шивать иностранца, проголодался ли он, а просто уго­стил бы его».
Итак, мы вновь пришли к iti «гайдзину» — «чужестранцу», постороннему, к японской «исключительности» и культу, который Япония подчас возводит сама себе.

Откровенно говоря, бывает досадно, когда порой приходится слышать от японцев: «Вы нас все равно не понимаете!» Или вопрос: «Разве вы можете понять япон­скую литературу?» Когда же задаешь встречный вопрос: «А вы понимаете немецкую литературу?», то слышишь чаще всего весьма самоуверенный ответ: «Разумеет­ся!» — «А почему это само собой разумеется?» — «По­тому, что мы изучаем ее уже больше ста лет». Это зву­чит не очень убедительно, хотя и приходится признать, что в Японии знают о мире, и в первую очередь о Евро­пе, больше, чем мир о Японии, а, как известно, именно знание является важнейшей предпосылкой для понима­ния. Но как раз потому, что в Японии есть знание и, вероятно, понимание, задаешься вопросом, почему она все-таки так склонна рассматривать себя как необыкновен­ное явление в мировой истории и как мир в себе, почему она столь много и глубоко занимается собой и считает себя недоступной для посторонних влияний, почему она проявляет такое нежелание быть понятой.

Однако вернемся к могиле писателя, покончившего с собой. Невольно с именем Кавабаты приходят на ум другие имена, например Юкио Мисимы, которому Кава­бата одно время покровительствовал, Тамики Хары — поэта из Хиросимы, Осаму Дадзай, принадлежавшего к поколению, которое считало себя погибшим, после того как оно в тридцатые годы и во время второй мировой войны испытало жестокие гонения и в сумятице первых послевоенных лет не в состоянии было открыть для себя новые ценности. Дадзай утопился в 1948 году вместе со своей возлюбленной в маленькой речке близ Токио. Но­веллист Рюноскэ Акутагава сломался от неверия в са­мого себя и покончил с собой в 1927 году, приняв смер­тельную дозу снотворного; Такэо Арисима — аристократ, признавший социализм как историческую необходи­мость, но не нашедший места в борьбе за новый общественный строй, свел счеты с жизнью в 1923 году; Бимё Ямада ежедневно наблюдал нищету простого народа и сам постоянно испытывал страшную нужду, из которой он не нашел иного выхода, как положить конец своему существованию; молодой поэт романтик Тококу Китамура был преисполнен высоких гуманистических идеа­лов, но, когда новая Япония нанесла в 1894 году свой первый военный удар по Китаю, мир для него рухнул. Я назвал не всех добровольно ушедших из жизни писате­лей, а только самых известных. Все они, за исключени­ем Кавабаты, кончали с собой отнюдь не в старости, а в расцвете творческих сил.

От писателей мысль моя перекинулась на довольно многочисленные, но в большинстве случаев краткие со­общения в газетах или по телевидению об очередном «икка синдзю» — «семейном самоубийстве» (а их еже­годно совершается в среднем до 400), когда родители лишают жизни сначала своих детей, а затем и себя. Вспомнились те более 5 тысяч юных летчиков-камикад­зе, которые в последние месяцы второй мировой войны садились в боевые машины, отчетливо сознавая, что жи­выми на землю не вернутся, так как обязаны были обру­шиваться на самолеты врага; генерал Ноги и его жена, покончившие с собой в знак верности своему императо­ру, умершему в 1912 году; 47 вассалов князя Асано, история которых очень часто изображалась в литерату­ре, на театральных подмостках и в кино, а раньше опи­сывалась в школьных учебниках как пример высшей лояльности, так что в Японии нет человека, не знающе­го их. Князь Асано подвергся во дворце сегуна из дома Токугава оскорблению со стороны придворного. В ответ на это он обнажил свой меч и ранил обидчика. За по­добный поступок могло последовать лишь одно нака­зание: князь Асано обязан был совершить ритуальное самоубийство — харакири. В течение многих лет его 47 вассалов помышляли о мести за смерть своего суверена. В 1703 году им это наконец удалось, после чего они все покончили с собой. Что это, исполнение долга до полно­го самопожертвования?

Вспоминая всех этих людей, добровольно лишивших­ся жизни, я подумал о том, что в некоторых странах полагают, будто японцы менее трагически относятся к смерти, чем другие народы, и потому легче умирают. Это заблуждение, ибо, во-первых, число самоубийств в Японии в наше время отнюдь не выше, чем в других высо­коразвитых индустриальных странах. В 1975 году в Япо­нии наложили на себя руки около 20 тысяч человек, в 1977 году — примерно столько же. С учетом численности населения страны это значительно меньше, чем, например, в Дании и в ФРГ.

Вероятно, впечатление особой легкости расставания японца с жизнью основано на том, что самоубийство в Японии не держится втайне, о нем тут же информируют общественность. А для самоубийства вдвоем влюбленные нередко выбирают особой, трагической красоты ландшафт: крутой утес, с которого они бросаются, кра­тер вулкана, куда прыгают, придавая тем самым своим последним минутам оттенок театральности и романтики и давая средствам массовой информации обильный ма­териал.

Во-вторых, очень легко объяснить самоубийство лет­чиков-камикадзе. Упомянутые молодые люди не только становились жертвами определенной системы воспита­ния, но и часто подвергались таким страшным физиче­ским пыткам, что посадку в самолет, у которого было изъято устройство для приземления, они воспринимали как избавление от мук.
Ссылаются иногда на японские фильмы или на зверства японских войск во время второй мировой войны. Конечно, все это имело место. На европейские языки был переведен роман Су­саку Эндо «Море и яд», повествующий о вивисекции, ко­торой подвергались американские военнопленные в од­ной из японских университетских клиник, и о других отвратительных насилиях.

Ужасающие по своей жестокости расправы происходили не только во время последней войны, но и прежде. В 1894—1895 годах, в первую войну Японии с Китаем, вся мировая печать с негодованием писала о зверских расправах над гражданским населением. Но ведь и в истории другой страны был период, когда от имени ее народа, с гордостью именовавшего себя нацией поэтов и мыслителей, совершались немыслимые зверства. Можно ли из этого сделать вывод, что немец по натуре своей отличается особой жестокостью и свирепостью?
  1   2   3   4

Похожие:

Юрген Брендт, «Лики Японии» icon«У зим бывают имена…». И не только. Еще у них есть характеры, судьбы...
Наслаждайтесь ими, вспоминайте поэтические строки о зиме, философские метафоры, узнавайте все новые и новые лики Зимы
Юрген Брендт, «Лики Японии» iconУрок географии в 10 (11) классе по теме: «Население Японии»
Японии, выставка с разной рыбой, морепродуктами, морской капустой, разнообразными овощам; фотографии и рисунки о природе Японии,...
Юрген Брендт, «Лики Японии» iconСтраны азии и африки в 1870-1917 гг. Капиталистическое развитие Японии в последней трети XIX в
Политическая обстановка в Японии после 1868 г. Характер и особенности капиталистической индустриализации Японии. Роль государства...
Юрген Брендт, «Лики Японии» iconХудожественная культура Японии
Японии, основные направления в храмовом зодчестве и парковом искусстве, графике и дпи
Юрген Брендт, «Лики Японии» iconГосударственное регулирование экономики в Японии
Особенность государственного регулирования в Японии заключается в использовании системы социально-экономических планов и научно-технических...
Юрген Брендт, «Лики Японии» iconРешение же о нападении было принято 1 декабря, когда и разработан...
Роль и место Японии во Второй мировой войне. От военных побед к тотальному поражению
Юрген Брендт, «Лики Японии» iconИ. С. Кон «Лики и маски однополой любви. Лунный свет на заре». М.:...
И. С. Кон «Лики и маски однополой любви. Лунный свет на заре». – М.: Ооо «Издательство «Олимп», 2003. – 574 с
Юрген Брендт, «Лики Японии» iconУчитель: Белослудцева Екатерина Петровна Конспект урока
Учитель сообщает новую тему: «Образ художественной культуры Японии. Отношение к красоте природы». Ребята приглашаются к карте (на...
Юрген Брендт, «Лики Японии» icon-
Лос-Анджелесе (сша). Автор швейцарский ученый Юрген Граф сотрудничает с этим институтом, который на строго научной основе развенчивает...
Юрген Брендт, «Лики Японии» iconКонкурс «Интерэкоправовая абвгдейка” представляется научная работа «Водное право Японии»
Интерэкоправовая абвгдейка” авторами предложена новая работа, представляющая анализ системы водного права Японии и дающая повод для...
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2019
контакты
www.pochit.ru
Главная страница