Рядомсосмерть ю (воспоминания военного врача)




НазваниеРядомсосмерть ю (воспоминания военного врача)
страница3/7
Дата публикации15.10.2013
Размер1,15 Mb.
ТипДокументы
www.pochit.ru > Военное дело > Документы
1   2   3   4   5   6   7
Глава 3. ГАЙСИН
Вечером мы добрались до предместья Гайсина и большую часть из нас разместили в какой-то заброшеной конюшне. Я сразу уснул и спал относительно долго, но беспокойно, часто просыпаясь от болей в левой ноге, где гноилась рана на голени. Я этим страшно тревожился, ибо боялся развития гангрены. Мои друзья сделали мне перевязку из подручного материала, обнаружив, что в ране появились свежие грануляции, а это свидетельствовало о начале заживления. Рана на внутренней поверхности правого бедра также понемногу заживала и нагноения в ней отсутствовали.

Через некоторое время последовала команда выйти во двор и построиться. Мы, медики, пытались держаться вместе. К нам присоединилась группа командного состава, а поскольку на их форме знаков различия уже не было, мы их назвали своими фельдшерами и санитарами.

Затем последовала команда – марш! Нас вывели со двора и повели по проселочной дороге по направлению к городу. Пройдя несколько сотен метров и подойдя к развилке, мы услышали правее от нашей дороги автоматные очереди и душераздирающие крики и стоны взрослых и детей. Оказалось, что там совершались казни целых семей. Невдалеке, в балке фашисты подводили к оврагу взрослых и детей разных возрастов и в упор расстреливали их. Увиденное зрелище массовой публичной казни потрясло нас. Мы буквально оцепенели и ничего не могли сказать друг другу. Наступило состояние, описанное великим русским физиологом академиком И.Павловым – ’’запредельное торможение’’.

Следом пролетел слух, что и нас ждет такой же конец. Кто-то из нас заметил, что впереди развилка дороги – одна дорога поворачивала влево, к каким-то постройкам, вторая – вправо, к месту казни. Мы вцепились друг в друга. По колонне передали: если нас поведут вправо, к месту казни – всем наброситься на конвой. В схватке всех не перебьют, поэтому каждый решил, что лучше погибнуть в поединке с врагом, чем пассивно ожидать смерти.

Но произошло чудо и судьба оказалась к нам благосклонна – голова колонны повернула влево, в направлении каких-то строений и напряжение сразу спало, среди пленных прокатился вздох облегчения. Нас отконвоировали к одному из строений, где во дворе уже стояли деревянные кадушки, из которых нам черпаком стали разливать ’’баланду’’. Однако, почти никто не имел котелков и только у ’’счастливчиков’’ оказались какие-то жестянки, банки или другие черепки. Остальным баланда раздавалась в пилотки или в подол гимнастерки. У меня же оказалась вместительная сумка от противогаза из довольно плотной ткани, в которую для меня и Герасимовича влили два черпака баланды.

После ’’завтрака’’ нас вновь построили и повели почему-то обратно. К середине дня стало известно, что в той балке на окраине Гайсина расстреливали еврейское население города и нам рассказали о некоторых эпизодах этой неслыханно жестокой расправы. Даже на другой день там еще шевелилась земля и из этих могил удалось извлечь нескольких заживо погребенных, спасая их от неминуемой гибели. Трудно было поверить, но эсесовцы повальными облавами вылавливая евреев, охотились даже за грудными детьми и седыми стариками, никого не щадя. Позднее я сам неоднократно был свидетелем подобных жестокостей. Невероятной по циничности была даже форма отправки несчастных на казнь. Первыми в колонне шли старики, часто с длинными бородами и старушки с маленькими детьми на руках, которые вдобавок едва тащили вещи. Такую колонну окружала цепь автоматчиков, впереди которой шли пулеметчики. Позади, на некотором расстоянии следовали солдаты или гражданские с лопатами. Особенно тяжело было наблюдать, как следуют на казнь матери со своими младенцами. Каким нужно быть извергом, чтобы с невероятной жестокостью уничтожать всех поголовно, от грудного младенца до глубокого старика!

Много лет спустя, уже в мирное время, работая более 40 лет детским врачом, преимущественно с больными с патологией органов дыхания, я часто вспоминаю о первых тяжелых послевоенных годах, сравнивая их с днями сегодняшними. Было время, когда диагноз ’’туберкулез’’ был равен смертному приговору, а острые пневмонии, токсичесике диспепсии почти в 50% случаев заканчивались смертельным исходом. Но последние лет 30 в медицине произошла подлинная революция, появилось огромное количество новых препаратов и антибиотиков, улучшились условия жизни людей, что привело к снижению заболеваемости, а главное – смертности детей. Всякий раз, являясь свидетелем гибели больного ребенка – переживаешь все увиденное в жизни вновь и вновь. Разве хирург, сделав все возможное, легко переносит неблагоприятный исход операции?! Только невежда может обвинить такого доктора во всех смертных грехах.

Но вернемся к жизни концлагеря. Количество пленных в нем возрастало в основном за счет поступления легкораненых, тяжелые же просто не поступали – еще на поле боя их просто добивали. В одной из конюшен, а на территории было несколько построек, попавшими в плен врачами был оборудован санитарный пункт. Но не было у нас перевязочного материала и дезинфицирующих средств. Для перевязок использовали все, что было под руками, чаще разорванное на куски, многократно постиранное белье, которое доставалось нам от населения. В лечении ран широко использовались целебные травы. В оказании помощи раненым огромную помощь оказывали женщины, которые нескончаемым потоком шли к лагерю. Кто искал отца, кто мужа или сына, кто просто считал своим долгом оказывать посильную помощь очутившимся в беде людям. Каждый, кто шел к нам, брал с собой и отдавал нам продукты питания, одежду, обувь. Простым женщинам – труженицам, принадлежит огромная заслуга в спасении многих десятков тысяч ослабленных раненых. Медработники, особенно сестры Гайсинской районной больницы Галина Владиславовна Кирилюк и Мария Ивановна Королюк, принимали активное участие в снабжении нас перевязочными и другими необходимыми материалами для раненых и больных, особенно сыпным тифом и туберкулезом, которые находились в изоляторе. Много жизней удалось спасти известной в Гайсине героической женщине Доре Борисовне Скокодуб, - маленькая, худенькая, она постоянно оказывала нам помощь, пытаясь как можно больше раненых спасти от лагеря и перевести их в больницу, а потом при первой возможности переправить в лес к партизанам. Сейчас, спустя много лет, пусть станет известным то, что медсестры больницы, аптечные работники и другие медики подвергали смертельной опасности не только себя, но и своих детей, свои семьи. Они систематически оказывали помощь больным и раненым лагеря. А, ведь за малейшее подозрение в неповиновении или отступлении от требований фашистов, тем более за связь с партизанами было одно наказание – избиение резиновыми палками или чем попало, а затем расстрел. Знайте и помните, как порой происходило наказание – жертве снимали штаны и заставляли лечь ее на живот, по бокам становились палачи, вооруженные резиновыми палками и начиналось избиение. Удары рассекали не только кожу и мышцы, но порой ломали кости. Избиение продолжалось до тех пор, пока несчастный не терял сознание. Когда тело переставало вздрагивать – следовал выстрел в затылок и на этом пытка и мучения жертвы заканчивались. Пощады никому не было. Казнили не только тех, кто проявлял неповиновение, но и их ближайших родственников. Иногда фашисты загоняли непокорных в дома, а затем поджигали их. Но, несмотря на беспощадный разгул фашистского террора, люди шли на отчаяный риск, чтобы облегчить страдания пленных.

В то же время сама Гайсинская больница испытывала огромные трудности в перевязочном материале и в решении этого вопроса Дора Борисовна нашла простое решение. Путем обхода квартир и домов Гайсина и пригорода, через знакомых учителей города, ей удалось собрать достаточное количество белья, после стирки которого из него изготовляли прочный перевязочный материал с возможностью его многократного использования.

Кроме того, Дора Борисовна имела ряд поручений по организации партизанских групп в районе Гайсина. С помощью нашего фельдшера Сученко Владимира Андреевича, пользуясь разными способами, вплодь до подкупа охраны, она уводила из лагеря командиров и переправляла их в формирующиеся партизанские группы и отряды. Благодаря бесстрашию, неиссякаемой энергии, ей удалось за короткое временя организовать активных женщин, медсестер, аптекарей, учителей школ и воспитателей, которые принимали участие в оказании помощи больным и раненым в больнице и концлагере.

За небольшой промежуток времени в половине конюшни, ставшей ’’санчастью’’, сгруппировался преданный делу коллектив: врачи Герасимович П.Г., Николаев З.А., Мясников Н.И. и Кшановский С.А., фельдшер Сученко В.А., Хохлин И. и другие. Почти все знали друг друга еще задолго до плена, проходя службу в армии и участвуя в оборонительных боях. К нам начали обращаться за помощью не только раненые, но и больные с заболеваниями органов дыхания, особенно с подозрением на туберкулез, истощенные лица с кишечными расстройствами, у которых была высокая возможность возникновения дизентерии. Это в свою очередь не на шутку обеспокоило оккупантов, в результате чего появилось их распоряжение отправить из лагеря больных с кишечной патологией в городскую больницу, где приспособить для них здание бывшего туберкулезного диспансера. Эти действия врагов всесили в нас надежду и уверенность на установление более тесной связи с медиками районной больницы и аптеки, а также с месным населением. По этой причине, с целью расширения показаний для изоляции больных мы внесли предложение охране лагеря о необходимости перевода в изолятор райбольницы также заболевших туберкулезом легких, которого немцы боялись как огня. Эту задачу мы относительно легко разрешили и теперь нужно было внедрить в изолятор как можно быстрее и больше своих проверенных людей. Вскоре, по договоренности с главврачом больницы и при согласии немцев для работы в изоляторе были переведены врачи Филоненко, Федоров, Герасимович, Мясников и Забияка. Через некоторое время Филоненко и Федоров стали привлекаться для оказания хирургической помощи гражданским лицам на базе райбольницы. Таким образом, осуществилась важная задача более тесной связи с местным населением, которая изо дня в день крепла, с ’’гражданки’’ начали поступать в ’’санчасть’’ концлагеря некоторые медикаменты и перевязки.

Способ добычи и изготовления перевязочного материала, предложенный Скокодуб, был усовершенствован в условиях больницы. После стирки материала его стерилизация проводилась уже в автоклаве больницы. И здесь женщины, не считаясь с возможными, гибельными для себя последствиями, выполняли свой патриотический долг, ежедневно занимаясь сбором среди населения продуктов питания, перевязочного материала и лечебных трав, которые с успехом применяли в наших условиях, особенно при лечении гнойных и плохо заживающих ран.

Местные женщины оказывали посильную помощь находящимся в бедственном положении на оккупированной территории женам командного состава, которые оказывались одни среди чужих, нередко с малыми детьми на руках. Их забирали в свои дома, кормили, одевали, выдавали за родственников, дабы сберечь их от расправы или отправки на работы в Германию.

Тем временем в концлагере началась волна новых испытаний. Огромный поток людей в лагерь, пересортировка их по каким-либо признакам – физическим или национальным, формирование команд и отправка их по этапу на Винницу или на работы, без элементарной санобработки привело к невероятной завшивленности людей. Стихийной борьбой со вшами, их поиском и удалением с самого себя занимались все с утра до вечера. Однако, произвести элементарную санобработку – помыть людей в бане с мылом, которое бы содержало инсектициды, сменить им белье, своевременно изолировать лихорадящих не преставлялось возможным. Дезкамеры же для обработки одежды просто не было.

Настораживало, что в последние дни появились случаи с типичными симптомами сыпного тифа - температурой до высоких цифр, наростающей головной болью и слабостью, инъецированностью сосудов с точечными кровоизлияниями на конъюктиве глаз и слизистой рта, в придачу – появление типичной розеолезной сыпи преимущественно на коже сгибательных поверхностей конечностей и на боковых поверхностях туловища. Это вызвало немалую тревогу не только среди пленных и медперсонала, но и у охраны лагеря, которая опасалась возникновения и распространения эпидемии сыпного тифа среди своих. В лагерь прибыло начальство, от которого можно было ожидать самых крайне жестоких мер, вплоть до физического уничтожения заболевших. Однако, на следующий день мы вздохнули с некоторым облегчением, ибо последовало распоряжение о переводе заболевших в организованный на территории горбольницы изолятор.

Говорят, возможно, так оно и есть, человек обладает каким-то ’’шестым’’ чувством. Нередки случаи, когда вдруг ощущаешь какую-то наростающую внутреннюю тревогу и ждешь неприятностей. Вот и я в тот день почувствовал, что на этом все не кончится. На следующий день последовала команда направить меня для медобеспечения в один из близрасположенных рабочих лагерей. Внутренне я сознавал свою необходимость там, ибо расчитывал, что в невероятно трудных условиях смогу быть полезен в облегчении страданий своих товарищей – раненых и больных, да еще – тяжко работающих с утра до позднего вечера. Я успел попросить дать мне в помощь хотя бы фельдшера, но мне отказали.
Глава 4. СЕЛО КРОПИВНА – РАБОТАЮЩИЙ

^ КОНЦЛАГЕРЬ ВОЕННОПЛЕННЫХ
С чувством невероятной подавленности и тревоги я оставлял своих друзей. За короткое время мы очень привязались друг к другу.

Мне все же повезло. О моем отъезде узнали в райбольнице Гайсина и медсестры оперативно заготовили и передали мне перевязочный материал, иод и некоторые другие медикаменты. Опытные сестрички знали, что каторжный труд на каменоломне и строительстве дорог потребует большого количества перевязочных средств для лечения травм и мне успели дать заполненную до отказа перевязочными материалами сумку из-под противогаза, сверху которой лежал небольшой белый сверток. У меня было обычное военное обмундирование и изношенные офицерские сапоги, вдобавок товарищи раздобыли мне шинель.

И вот посадили меня на грузовик, нагруженный строительными инструментами – кирками, ломами, лопатами и другим имуществом, необходимым для строительства шоссейной дороги и работы в каменоломне. По дороге, в одном из сел я стал свидетелем еще одной, неслыханной по жестокости расправы над женщинами. Когда мы подъехали к селу, я услышал нарастающий силы женские крики и вопли. Подумалось сначала, что происходит очередная казнь еврейского населения, но выстрелов не слышалось. Подъехав к центру села, наша машина остановилась. Невдалеке мы увидели место, где учинялаь расправа над группой женщин, которых выстроили несколькми рядами вдоль широкой скамьи. С обеих сторон скамейки стояли полицаи, одни из которых имели дубинки, другие – держали в руках широкие ремни и веревки. Каждую из жертв укладывали животом вниз на скамейку и задирали одежду вверх на голову, а затем два дюжих полицая привязывали ноги и руки к скамейке и начинали избиение – оголенные места мигом становились сине-багровыми и не одна жертва не могла выдержать этой боли. Спереди же стоял старший полицай и отсчитывал удары. Увиденное производило потрясающее впечатление, ведь никто даже в мыслях не мог допустить возможности подобного насилия. После экзекуции женщины не могли самостоятельно подняться и стоять на ногах. Полицаи брали их за руки и ноги, и как бревна, относили в сторону на землю, где обливали их водой, а затем поднимали и уводили на ближайший двор.

Одной из женщин удалось вырваться из рук полицаев и она сама легла на скамейку подняв одежду, а после истязания поднялась и со всего маху дала пощечину одному из них. Поднялся хохот, громче всего смеялись сами полицаи. Неизвестно, чем бы все закончилось, но женщина быстро юркнула в толпу, стоящие рядом женщины оттеснили ее в соседний двор, а полицай с кровоподтеком на лице не стал стрелять в толпу. После этого можно было ожидать еще большую ярость в наказании женщин, однако расправа была прекращена. Стало известно, что причиной истязания женщин послужило несвоевременное выполнение задания старосты села. Оказалось, что накануне вечером только что назначенный староста дал команду всем женщинам выйти утром в поле для скирдования соломы. Разумеется, что каждой из женщин до работы в поле надо было выполнить домашнюю работу - на плечах порой единственной кормилицы в семье в военное лихолетие остались старики и дети, необходимо было решать вопросы заготовок на зиму продуктов, топлива и фуража. Поэтому-то все женщины опоздали на работу в поле и были наказаны избиением. Такую палочную ’’демократию’’ фашисты насаждали с первых дней оккупации…

К концу дня наша машина подъехала к лагерю. То, что я увидел, превзошло всякие ожидания. На небольшой возвышенности при выезде из села Крапивное стояло несколько ветхих, длинных и покрытых соломой деревянных зданий по типу бараков, вдоль которых прохаживались охранники в венгерской форме с автоматами наперевес. День клонился к вечеру и стало пасмурно, двор после дождя был в лужах и грязи. Во дворе и помещениях пленных не было видно, ибо все работали на каменных карьерах и на строительстве шоссейной дороги, соединяющей Уманы и Винницу.

Меня отвели в один из сараев-бараков, внутри которого было отгорожено небольшое помещение (’’маштарка’’), предназначенное для меня и формируемой мною санитарной службы, на оснащении которой, попросту, ничего и никого не оказалось! Ветхие, с множеством щелей для сквозняков стенами, пропитанные сыростью, бараки были абсолютно непригодными для жилья не только людям, но и скоту.

В самих бараках, под стенами, на сырой земляном полу, была набросана потертая солома, служившая местом короткого отдыха пленных после их каторжной работы.

Конвоир похлопал меня по плечу и оставил в растерянности стоять в бараке, благо, не забрав шинель и сумку, которая была заполнена медикаментами и перевязочным материалом. Подумалось, где и как расположить то, чем одарили меня медицинские сестры Гайсинской больницы, ибо в отгороженном отсеке не было даже соломы для подстилки.

Я вышел во двор и у самой калитки, уже за границей лагеря, увидел двух охранников, размашисто жестикулирующих и громко о чем-то беседующих. Один из них был пожилым и в немецкой форме, другой – моложавым в венгерской. Я направился к ним и остановился, не доходя до калитки лагеря несколько метров. Зная немного немецкий, я попытался объяснить, что я врач и прибыл в лагерь для оказания медицинской помощи работающим здесь пленным и что в помещении, которое мне отвели для лазарета, нет никакого медицинского оборудования и медикаментов. Пожолой немец, прихрамывая, подошел к калитке и открыв ее, потребовал повторить сказанное. Я повторил. Он ткнул меня каким-то жезлом в грудь и приказал идти за ним в барак. Осмотрев мою маштарку-’’амбулаторию’’ и ничего не сказав, а лишь пробурчав что-то невразумительное, он ушел. Я же остался, потеряв всякую надежду на помощь, в мыслях готовясь смириться с суровой действительностью. Мое психологическое состояние было настолько критическим, что я даже не представлял ближайшего будущего, а наиболее тяжелым было чувство одиночества. Подумалось, что когда даже самых опасных преступников сажают в одиночные камеры, они знают, за что страдают и что их ждет. Их кормят, у них есть одежда и нары – пусть жесткие и не всегда с матрацом, даже есть чем укрыться! Им иногда дают книги, могут предоставить возможность писать. Пленный же в фашистской неволе был обречен на медленную голодную смерть, жизнь его нужна была лишь для того, чтобы он мог рабским физичесикм трудом приносить пользу рейху. Над его головой постоянно висит угроза расправы, в любой момент его могут подвергнуть самым изощренным пыткам и в конце концов – лишить жизни. Единственно – он со своими товарищами. Я же оказался лишенным и этого, очень сожалея, что не уговорил начальство лагеря в Гайсине дать мне в помощь хотя бы одного фельдшера. Однако, меня не покидала надежда, что я смогу под видом больного оставить себе в качестве санитара хотя бы одного надежного человека из пленных. День был на исходе, но я не ощущал голода, так как перед отъездом меня накормили. И совершенно неожиданно, в карманах шинели я обнаружил изрядное количество сухарей, а в сумке с медикаментами – несколько кусочков сахара! Стало ясно – это позаботились медсестры больницы.

Уже стемнело, когда я увидел колонну пленных, которая едва плелась под охраной конвойных венгров. Нет нужды описывать вид изнеможденных, с бледными лицами, преимущественно молодых мужчин. С той поры прошло много лет и я не могу назвать относительно точного количества пленных, которые находились тогда в этом лагере, но было их не менее тысячи.

После так называемого приема пищи в виде баланды пленные без каких-либо объявлений чередой выстроились ко мне на перевязки ран и обработки всяких повреждений. Особенно много было разного рода гнойных осложнений и язв на конечностях, которые очень меня беспокоили, потому что для их обработки требовалось немалое количество дезинфицирующего раствора и перевязочного материала, а это привело к тому, что к концу приема больных я с ужасом заметил - лишь за один прием мною израсходована почти половина перевязочного материала. Надо отдать должное опытным сестрам райбольницы, которые снабдили меня относительно большим количеством иода, перекиси водорода, другими дезвеществами и ватой.

Все же я допустил ошибку, поторопившись составить целый список лиц для временного освобождения от работы особо истощенных пленных с разными язвенными процессами и обширными гнойниками. Когда перед построением на следующее утро я обратился к коменданту лагеря с письменным ходатайством об освобождении нескольких человек от работ, он схватил список и разорвал его в клочья, заявив, что меня перевели в этот лагерь не для того, чтобы освобождать бездельников от работ на благо победоносного рейха и что моя задача - предупреждения возникновения в лагере сыпного тифа. При этом он сказал, что если это не будет выполнено, он собственноручно вздернет меня на виселице с петлей на шее из колючей проволоки.

Прошло несколько дней и я убедился, что в лагере господствует неслыханный произвол. Главными исполнителями наказаний были ’’свои’’ – предатели из числа пленных или местных жителей. Особо изощренным садистом прославился старший из них, Иван, по фамилии кажется Голик. Это был физически очень хорошо развитый молодой субъект лет 20-22, уже успевший располнеть, который постоянно двигался по территории лагеря с несколько опущенной головой, не выпуская из рук резиновой дубинки с оловянным наконечником на конце. Таких мерзавцев обычно вербовали из закоренелых уголовников. Иван был типичным палачом-садистом, который испытывал огромное удовлетворение при истязании попавшей в его руки жертвы. В хромовых офицерских сапогах, он постоянно рыскал по лагерю, выискивая очередную жертву. При его появлении на территори все живое вокруг замирало, никто не решался выйти из барака. Если во дворе никого для наказания не удавалось найти, он начинал поиск в бараках, где всегда можно было найти подходящую жертву, которую можно было стегануть дубинкой раз-другой. Вот и сейчас он вышел ’’на охоту’’, не дожидаясь построения пленных перед отправкой на работу (а другой раз - на получение баланды), - ему хотелось срочно найти кого-то для быстрой расправы. И такая возможность вскоре представилась – очередной жертвой был избран его сверстник, блондин с вьющимися волосами по имени Саша, который был выше среднего роста, правильного телосложения, с несколько вытянутым изможденным лицом, с запавшими щеками, а его синие глаза глубоко сидели в орбитах. Последние дни Саша выглядел сильно угнетенным, по утрам до построения на работу и после так называемого ужина он, опустив понуро голову, медленно передвигался перед бараками то в одну, то в другую сторону. Его вид свидетельствовал о сильном внутреннем переживании, будто он осознавал, что на него надвигается роковая опасность.

В действиях же Ивана прослеживались повадки бешанной собаки, которая бежит вроде бы в одном направлении, а потом вдруг сворачивает в твою сторону и внезапно очень больно кусает тебя. Этот зверь в облике человека предпочитал незаметно подкрадываться к намеченной жертве и внезапно набрасываться на нее.

По рассказам пленных Иван и до этого преследовал Сашу несколько дней. То ему казалось, что Саша позже поднялся утром, то несвоевременно стал в строй, то вид его какой-то вызывающий. Однажды Саша получил очередную порцию баланды на ужин, а Иван подкрался к нему сзади и носком сапога выбил котелок из рук. Саша проявил выдержку и не ответил своему мучителю-полицаю на его подлость. Но Ивану все казалось мало, он приследовал лишь одну цель – физически уничтожить Сашу. Через пару дней утром, при выдаче хлеба на завтрак, было установлено, что не хватает одной буханки. Кладовая находилась в одном из бараков, где размещались пленные. В перегородке между кладовой и остальной частью барака была обнаружена дыра, недалеко от которой располагалось место, где спал Саша. Это оказалось достаточным, чтобы подвергнуть Сашу допросу, который скорее напоминал пытку, после которой мне довелось увидеть его. Стонущего окровавленого Сашу вытащили на площадь, где уже были построены пленные и находился комендант лагеря.

Гестаповец дал команду и Сашу уложили животом вниз на лавку, а два откормленных полицая заняли привычные для них места – по обе стороны несчастного, начав избивать его резиновыми палками. Периодически Саша терял сознание и его обливали водой. Он приходил в чувство и его поднимали на какое-то время, а он как-бы искал кого-то глазами и пытался позвать. Все мы стояли молча и в оцепенении. Мне показалось, что Саша осознал, что его ждет трагический конец и, возможно, хотел сказать последние слова - что он не виноват и хлеб не воровал. Смотреть дальше такое я не мог, но и уйти было невозможно. В этот миг мы услышали душераздирающий крик – это палач Иван принес из кухни ведро с кипятком и вылил его на израненную спину Саши. Через пару минут комендант лагеря достал пистолет, а полицаи поставили Сашу на колени - последовало два выстрела в затылок обреченного и жизнь молодого человека закончилась.

В тот же день после раздачи порции баланды на ужин по лагерю распространился слух, что никакой кражи хлеба не было, а произошла ошибка при подсчете. И действительно, немцы всегда отпускали дневную порцию хлеба только из расчета количества пленных, а после ужина не только хватало всем хлеба, но он оставалось после гибели пленных в течении дня. Хлеб был настолько плохого качества и содержал процентов 30 древесных опилок, что мы с трудом пережовывали свои порции, запивая его баландой. А, уж преставить себе, что один человек может съесть целую буханку было невозможно. Поэтому среди нас прокатился ропот возмущения и мы вслух высказали свое возмущение по поводу случившегося. Услывав ропот пленных, Иван жестоко наказал нескольких, обвинив их в агитации против ’’освободителей’’.

Во второй половине октября по ночам стало прохладно и нам сделали снисхождение - в бараки и мою коморку занесли свежую солому, а старой, по примеру товарищей, я заложил щели в стенах. Но, с каждым днем становилось все тревожней, т.к. никакой перспективы успешно бороться с надвигающимся холодом не было.

Я долго думал, как сообщить товарищам в Гайсин о моей безпомощности и безперспективности в создавшихся условиях оказывать медицинскую помощь находящимся в лагере. И вдруг я узнал, что по медицинской части местный немецкий гарнизон обслуживает вольнаемный чешский врач по имени Коваржик. Мне стало известно, что он сочувственно относится к медперсоналу гайсинской райбольницы, оказывая им посильную помощь в снабжении перевязочными материалами и медикаментами.

Я решил обратиться к нему за помощью и вскоре преставился удобный случай встретится с ним. У одного из пленных резко повысилась температура. Коментант отсутствовал и я доложил о заболевшем его заместителю, высказав на основании некоторых симптомов предположение, что у больного грипп или даже сыпной тиф. Больной был незамедлительно отправлен с заранеее подготовленной мною запиской в Гайсинский изолятор для военнопленных. Я боялся, что вернувшись, свирепый комендант лагеря накажет меня за такую активность, но, к счастью, он получил другое назначение и в лагерь больше не вернулся.

Спустя несколько дней, неожиданно для всех в лагерь прибыл чешский врач Коваржик, а с ним еще один офицер, тоже врач. Исполняющего обязанности коменданта на месте не оказалось – он был в отдельно расположенном здании, куда были согнаны евреи из Черновцов. После некоторого ожидания врачи встретились с новым комендантом и между ними состоялся довольно жорсткий разговор по-немецки. Стоя несколько в стороне от беседующих, насколько я смог разобрать, речь приезжих шла о том, что победителю не приличествует такое пренебрежительное отношение к врачу и больным даже побежденной армии. На меня это произвело такое ошеломляющее впечатление, что трудно было даже этому поверить. Я очень боялся, что после отъезда докторов мне-то здесь оставаться и последует расправа уже надо мной. При существующем произволе это сделать очень просто под любым предлогом и в любое время. Тем более, что союзники немцев не имели на них серьезного влияния, их чаще использовали на менее ответственных участках фронта, на тыловых и хозяйственных работах. Однако, мне повезло. После этого случая отношение не только к медицине, но и к пленным стало менее грубым и не таким жестоким. В мою каморку занесли стол, скамейку и самодельный шкаф для медикаментов. Стали периодически выдавать хоть и в малых количествах перевязочный материал, вату, йод, перекись водорода, а также дезинфицирующие вещества. Лояльнее стали относиться и к моим освобождениям от работ изможденных, стали несколько реже применять наказания в виде избиений по дороге на работу и с работы, да и в самом лагере физических наказаний стало меньше. Истинную причину облегчения существования пленных в лагере знал, разумеется, лишь я. Многие же считали, ’’демократия’’ обусловлена сменой коменданта, хотя и это имело значение.

Радовились мы недолго. Надвигалась глубокая осень, становилось все холоднее, особенно по ночам. После работ и приема баланды пленные старались спрятаться в бараки и зарыться в солому, плотно прижавшись друг к другу. Невероятно тяжело было по утрам, когда раздавалась команда подъем на построение, а затем следовало получение баланды и выход на работы. Трагедия заключалась не только в том, что люди были крайне истощены и постоянно голодны, но и в том, что они почти совершенно раздеты. Редко кто имел шинель или какую-то телогрейку, все же остальные донашивали свою ветхую и рваную форму, которую нечем было штопать. Большинство пленных были без обуви и ходили на работу в чем прийдется.

Все, что творилось вокруг, было больше похоже на бесконечно тяжелый, просто кошмарный сон. Вместе с тем это была жестокая действительность. Ежедневно по утрам голодных и продрогших от холода людей палками заставляли становиться в строй. Затем раздавалась команда - марш! Ответственным за своевременный выход на работу был тот же Иван – полицай-предатель, один вид которого вызывал трепет среди пленных. Если он наносил удар, то делал это неожиданно, получая от этого большое удовольствие. Ни у кого не возникало сомнений, что это умственно неполноценный, нет – не человек, а зверь в обличье человека, с постоянной лютой ненавистью к людям, маньячной страстью к жестокости, являлся настоящей находкой для гестаповцев.

Как-то днем ко мне в лагерь неожиданно пришел уже знакомый чешский врач. Оказывается, он отвечал за медицинское обеспечение командированных из Чехии мастеров на строительстве шоссейной дороги на Винницу. Он, для меня загадка по сей день почему, пригласил меня осмотреть лагерь-гетто для евреев, находившийся рядом с нашим лагерем. То, что я там увидел, потрясло меня. Более ужастной картины нельзя было представить. Гетто располагалось в бывшем складском помещении, в котором были устроены ряды 2-х этажных нар. Мужчины и женщины, начиная с подростков и кончая стариками, располагались вместе, группируясь по семейному принципу. В этом общем помещении постоянно слышались гул, раздавались стоны и вскрикивания. Воздух был насыщен гнилостным запахом разлагающихся живых тканей, так как у многих до крайности истощенных людей на руках и ногах гноились раны, - следствие нелеченных травм и ран, полученных на работах. Просить им хоть о какой-то обработке ран, или тем более – о лечении вообще запрещалось! На любые просьбы о снисхождении был один ответ – наказание дубинкой. Люди держались изо всех сил, на работу вынуждены были идти даже те, кого с трудом можно было поднять на ноги. Тех же, кто полностью терял трудоспособность, грузили на грузовики и отвозили за территорию гетто на расстрел. Сортировкой, т.е. отбором неработоспособных для последующего истребления занималась спецкоманда есесовцев, которая прибывала периодически в лагерь и выстраивала всех во дворе рядами. Потом начинался отбор тех, кто уже по внешнему виду еле держался на ногах и был не способен выполнять какую-либо работу. К ним добавляли лежащих, которые уже не в состоянии были выйти даже на построение – их выводили во двор и присоединяли к отобранным обреченным.

Наш лагерь был расположен на территории, находящейся несколько выше еврейского гетто и я не раз наблюдал подобные сортировки, когда порой мужей разлучали с женами. При очередной такой сортировке одну беременную, конечно уже нетрудоспособную, разлучили с мужем и отвели в сторону к группе, подлежащей расстрелу. Муж в отчаянии бросился на колени перед извергами, пытаясь убедить палачей, что жена еще может работать. Один из немцев, по-видимому, старший, вырвал из рук рядом стоящего полицая резиновую палку и нанес просящему о снисхождении бедняге со всей силы точный удар в переносицу. Раздался треск разбитых очков и частички разбитого стекла вонзились в глаза несчастного, а сама жертва упала, больше не сумев подняться. Обреченного забросили в кузов авто и лишь теперь жена вновь соединилась с мужем, влезая следом за ним в кузов.

Расскажу еще один случай. Как-то днем, когда все были на работах, ко мне снова зашел несколько встревоженный мой знакомый чешский врач и сказал, что привел с собой девушку из еврейского гетто по имени Маша, которой необходимо было скрытно оказать медицинскую помощь. Он оставил на столе у меня несколько перевязочных пакетов и йод, стандартную полеву дезинфицирующую жидкость, а затем ушел. Вскоре он вернулся, сел на скамейку возле меня, помолчал немного и мешая русские и немецкие слова, начал свой рассказ о том, что эта девушка ему не безразлична – он ее любит и хочет сделать все возможное для ее спасения. Маша нуждается в лечении из-за огромной раны на левой голени, лечить же ее в гетто не представляется возможным. Затем он поведал мне, что Маша родом из Черновиц, ее отца и мать расстреляли гестаповцы под Проскуровым. Она уже была готова разделить участь отца и матери, но ее каким-то чудом вытолкали через румынское оцепление в группу евреев, которую гнали сюда. Впервые чешский врач увидел Машу в каменоломне, куда ежедневно отправляли евреев на работы. Работающая рядом с ней пожилая женщина пыталась закрепить повязку на голени девушки. Тогда чеху удалось забрать девушку с собой и отвезти в гетто, но скрытно долго держать ее там не было возможности и через некоторое время он доставил ее ко мне в лагерь. Выслушав этот рассказ, я его заверил, что сделаю все возможное для ее лечения. Через несколько минут он завел девушку ко мне в маштанку (отсек) барака. Маша оказалась девушкой необычайной красоты. Ей было лет 18, среднего роста, с красивой фигурой и худым личиком, с двумя длинными косами черных волос. На часто мигающих длинных черных ресницах поблескивали росинки слез, изредка скатываясь по щекам и падая на длинное поношенное, но элегантно сшитое серое платье. С чехом она общалась по-немецки. Теперь надо было осмотреть рану и мы уложили девушку на кушетку. Рана на ноге була забинтована белой тканью, местами пропитанной кровью. Необходимо было снять повязку и осмотреть рану и мне удалось это сделать быстро. В области средней трети икроножной мышцы я увидел на фоне красноты глубокую кровоточащую рану с отечностью краев, при пальпации болезненную, с наметившимся нагноением в центре. После тщательной обработки раны и ее перевязки я вышел из отсека в барак, а вслед за мной вышел чех и предупредил меня, чтобы я не выходил во двор лагеря. Через несколько минут он пригласил меня в маштарку, где на моих глазах разыгралась драма. Девушка сидела на кушетке полусогнувшись и охватив голову руками беззвучно рыдала, ее плечи непрерывно вздрагивали. На мгновения она делала короткие глубокие вдохи и стонала, а затем вновь продолжала рыдать. Мне трудно было наблюдать происходящее и я вновь вышел из маштарки, чех последовал за мной. Мы некоторое время помолчали, а потом он что-то заговорил на родном языке, взял меня за руку и вновь завел в маштарку. Девушка поднялась и направилась к выходу, а за ней следом проследовал мой коллега. Эти перевязки следовали каждый день в течение 10 дней. Чешский врач каким-то чудом находил возможность приводить ко мне девушку на перевязки, но внезапно их визиты прекратились. Теперь уже чешский коллега стал приходить за мной и мы вместе почти ежедневно ходили в гетто перевязывать раны девушки. Через какое-то время я спросил чеха, как эта хрупкая девушка выдерживает не только такие условия содержания, но и всегда подтянута и опрятна, как ей удается ухаживать за роскошными волосами. Вначале врач несколько смутился, а затем сказал, что он еще в первые дни их знакомства принес Маше элементарный набор для санобработки, мыло, ножницы, полотенце и даже зубной порошок и щетку. Немного подумав, он добавил: ’’Иногда мне даже удается доставать ей горячую воду’’. С наступлением холодов он достал ей теплую обувь и одежду.

Как-то, в один из прохладных дней чех зашел ко мне снова и в доверительной форме, как врач врачу, подробно рассказал о судьбе родных своей подопечной подробнее. Когда их выводили из Черновиц, на короткой остановке под Проскуровым (ныне Хмельницкий) немцы выделили большую группу нетрудоспособных - мужчин, женщин и детей разных возрастов, включая младенцев и подвели их к оврагу, перед которым из общей группы выделили детей, построили их в один ряд, затем уложили на живот и на глазах родителей в упор расстреляли. Мой доктор сделал паузу и вел далее: ’’Я не могу без содрагания продолжать рассказ о своей девушке’’. Однажды и она, с большим усилием воли, глубоко вздыхая и заливаясь слезами, рассказала об этом, описывая картину умерщвления неповинных людей, после чего надолго умолкла. Лишь на следующий день она, не торопясь, продолжила свое повествование. Оказалось, после казни детей тогда стихийно возник бунт оставшихся в живых родителей и стариков, после чего охранники беспощадно начали избивать их, а затем всех согнали в одну группу на другой стороне оврага. Повествуя, Маша сказала, что там, возле оврага, она последний раз видела своего хромающего отца, матери среди живых уже не было…Прошедшее, как кошмарный сон, постоянно преследовало Машу, самой чудовищными для нее пытками были ночи, когда воспоминания и чувства становились настолько острыми, что их лишь большим напряжением воли можно было уменьшить. Чешский доктор не раз говорил, что Маша просила его помочь ей уйти из жизни и прервать эти жестокие пытки. Она будто знала, что рано или поздно ее ждет неминуемая гибель, но она боится не смерти, а пыток.

На какое-то время доктору удалось как-то успокоить Машу, снять ее напряжение. Кроме того, мой доктор нередко прогуливался с комендантом-гестаповцем по территории лагеря и в беседах с ним наверняка просил о снисхождении по отношению к девушке.

К сожалению, их дальнейшей судьбы я не знаю. Меня вскоре снова перегнали в прежний лагерь, в Гайсин. Одно знаю достоверно, чех готовил ей документы с целью отправки к своим родным, в Чехию.

Прошло много лет с той поры, мы все постарели и сильно изменились, но хочу надеятся, что мечта молодых людей быть вместе осуществилась…

Кто из нас не содрагался при чтении книг или просмотре фильмов об осужденных на смерть. Эти люди знали, что умирают за свою идею или платят за свои злодеяния. Они готовили себя к роковому исходу, возможно, еще на что-то надеясь. А, здесь целые семьи в условиях голода, холода, каторжного труда и истязаний ждали смерти, уже ни на что не надеясь…

С каждым днем, особенно ночью становилось все холодней. Тяжело было и утром – пол-литра жидкой ’’баланды’’ и кусок хлебного сурогата проглатывались мигом. Счастье, что были мы на своей территории, где нам помогали едой и одеждой местные, особенно женщины. Когда пленных гнали на работы, они выходили на обочину дороги и отдавали им все, что у них было.

Но, пришло новое, хотя и ожидаемое несчастье – однажды утром мы увидели, что вокруг все бело - выпал первый снег. Привычной команды на построение не последовало, по-видимому, начальство решало, что с нами делать. Мы лежали, прижавшись друг к другу, пытались зарыться в солому, однако, давно уже продрогли ’’до костей’’. Принесли котлы с баландой, которую быстро расхватали, а через некоторое время последовала команда строиться. Мы не поверили ушам, думая, что ослышались. Те, кто был босиком, рвали свои лохмотья и наскорую руку создавали из них обувь, подкладывая под ноги тертую солому. Некоторые, схватив пучок соломы, подстилали ее себе под ноги в строю. Пошел мелкий снежок с дождем. Колона двинулась в сторону городка. Вскоре тучи рассеялись, выглянуло солнышко, осадки прекратились, стало теплее. Снег расстаял и дорога стала как месиво. Многие потеряли импровизированную обувь и шагали совершенно босые по ледяной грязи. Местные жители следили за нашими перемещениями и как по тревоге, в который раз спешили нам на помощь, отдавая несчастным, что можно для хоть какого-то утепления ног. Но случаев обморожения после этого было немало...

В последние дни я стал плохо себя чувствовать. Появилась головная боль и боль в левом боку грудной клетки, повысилась температура. Я боялся самого страшного – сыпного тифа, зная, что при таком истощении излечиться почти невозможно – в этих условиях это заболевание протекало очень тяжело, с большой смертностью. К тому времени в Гайсине, в сыпнотифозном изоляторе для пленных от сыпного тифа умирали многие, даже среди медиков умерли врач и фельдшер…
1   2   3   4   5   6   7

Похожие:

Рядомсосмерть ю (воспоминания военного врача) iconГ. А. Живоглазов Воспоминания машиниста
Эти "Воспоминания…" и другие материалы, относящиеся к Вычислительному центру и, частично, к нии-4 (ныне цнии-4) в целом, можно смотреть...
Рядомсосмерть ю (воспоминания военного врача) iconАлександр Алексеевич Алексеев Воспоминания артиста императорских театров А. А. Алексеева
Знакомые имена действующих лиц делают эти воспоминания интересными, а их характер, не претендующей на серьезность, придает им анекдотическую...
Рядомсосмерть ю (воспоминания военного врача) iconВоспоминания об участниках войны и воспоминания отдельных эпизодов войны
Русский должен умереть! под этим лозунгом фотографировались вторгнувшиеся на советскую землю нацисты
Рядомсосмерть ю (воспоминания военного врача) iconБлаженный старец Иоанн Оленевский-Краткое жизнеописание. Воспоминания. Акафист
Настоящее издание это попытка систематизировать имеющиеся сведения о жизни священноисповедника старца Иоанна Оленевского и воспоминания...
Рядомсосмерть ю (воспоминания военного врача) iconДолжностная инструкция врача-детского хирурга
На должность врача-детского хирурга назначается лицо, имеющее высшее медицинское образование, прошедшее послевузовскую подготовку...
Рядомсосмерть ю (воспоминания военного врача) iconОтчёт о проведении мероприятий в рамках городской воспитательной акции
Бородинского сражения и истории военного костюма. Воспитанникам рассказали о значении Бородинского сражения в войне 1812 года, о...
Рядомсосмерть ю (воспоминания военного врача) iconДолжностная инструкция врача-физиотерапевта
Основной задачей врача-физиотерапевта является лечение и профилактика заболеваний, участие в восстановительном лечении больных с...
Рядомсосмерть ю (воспоминания военного врача) iconМихаил Юрьевич Лермонтов родился в ночь со 2 (14) на 3 (15) октября...
Мать умерла очень рано, в 1817 году, в возрасте двадцати одного года. Поэт сохранил о ней лишь смутные, но идеальные воспоминания;...
Рядомсосмерть ю (воспоминания военного врача) iconДолжностная инструкция врача-радиолога
Настоящая должностная инструкция определяет должностные обязанности, права и ответственность врача-радиолога
Рядомсосмерть ю (воспоминания военного врача) iconДолжностная инструкция врача-генетика
Настоящая должностная инструкция определяет должностные обязанности, права и ответственность врача-генетика
Вы можете разместить ссылку на наш сайт:
Школьные материалы


При копировании материала укажите ссылку © 2019
контакты
www.pochit.ru
Главная страница